ЭСТЕТЫ И СОБАЧКА
Собрался как-то сраный эстет Диоген Савельевич завалить в гости к не менее сраному эстету Феликсу Потаповичу. Влез в тапочки, запахнул халатик и пошаркал. Поднялся, кряхтя, по лестнице, расправил бородку и звонит в дверной звонок. Стоит, слушает отрывок из фуги Баха, улыбается.
Вдруг из-за двери что-то как залает, как зарычит! Ритор от неожиданности аж побелел.
- Кто там? – довольный произведённым эффектом, Феликс Потапович, хитро прищурившись, смотрит в глазок.
- Э…э-это я…
- Кто «я»? – притворно строго спрашивает меломан. Он, конечно, узнал своего соседа снизу, но хочет поиздеваться над беднягой подольше. И потому повторяет:
- Кто это «я»? А?!
- Д-д-диоген…С-с-с…Сса…
- А?!!!
- Ссавельевич! - ритор переминается с ноги на ногу, при этом его тапки, полные мочи, противно хлюпают.
- А! Это Вы, батенька! – щёлкают замки, и дверь со скрипом открывается. Взору униженного стихоплёта является худая фигура с мундштуком в зубах:
- Входите.
Диоген Савельевич не двигается.
- Ну, что же Вы?
- П-пардон, но что за лютый з-зверь поверг меня в недоуменье с-своим утробным г…г-гласом? – и в больном мозгу сраного эстета незамедлительно возникает диавольская личина страшно щёлкающая зубами.
- О, это мой пёсик – Пантелеймон. – из-за худой ноги Феликса Потаповича выглядывает маленькая ехидная морда и подозрительно рычит.
Диоген Савельевич пятится:
- С-славный п-п-пёсик…
- Пантелеймон, извольте удалиться на место… Пантелеймончик, ну, пожалуйста…
Собака, не обращая внимания на просьбы хозяина, рычит и злобно смотрит на бледного ритора.
- Пантелеймон, фу! В конце концов!
- М-может, я как-то в другой раз…
- Ну что вы! Я сейчас. – Меломан берёт собаку за шкирки и победоносно несёт в ванную. Красные глаза животного буравят ненавистного гостя.
Сраные эстеты пьют на кухне чай. Диоген Савельевич добродушно пыхтит. Феликс Потапович перекатывает босой ногой обглоданные кости, валяющиеся по всему полу. Запертый Пантелеймон тихонько скулит.
- А собачка того…- шустрая! – ритор, как бы нехотя, берёт из вазы шоколадную конфету и начинает лениво её разворачивать.
- Да. – Поощрённый комплиментом хозяин блаженно улыбается, от чего золотой мундштук перекатывается в противоположный угол рта. – Я её на птичьем рынке приобрёл. Дорого далась, чертовка!
- Извольте! Но ведь там продают птиц! А ваша собачка... гм... она же…- в мозгу эстета возникают волосатые лапы и слюнявая пасть.
- Да. Но ведь можно же хомячкам, черепашкам… да и обезьянки…
- А что – обезьянки?
- Ну, смешные такие…
- Смешные, да? – Диоген Савельевич озадаченно облизывает испачканные шоколадом пальцы. – А ваш Пантелеймон не смешон?
- А что?
- Я не хочу вас обидеть, но его короткие лапы… - ритор многозначно вращает глазами.
- Лапы? Самые что ни наесть практичные лапы. Приспосабливаемость, знаете ли.
- Хо-хо! Вы слышали? «Приспосабливаемость»! – эстет обводит весёлым взглядом несуществующую толпу слушателей. - А Вы видели у кого ни будь такой смешной хвост?! Нет, право, это же выщипанная метла! Старая корявая метла!
- Какая ещё метла?! Это же самый изысканный хвост! Это ж ПОРОДА!!!
- Ха-ха-ха! Ой, не смешите! – ритор начинает хохотать, схватившись за живот. – «Изысканный хвост»! Да ваша собака полностью антиэстетична!
- Нет, она как раз очень даже эстетична! У неё, пардон, элитные предки! Она стоит кучу денег, для кого-то, может быть, целое состояние! И перестаньте смеяться!!!
- Ге-ге-ге! – Диоген Савельевич падает под стол. Видны только его нервно подрагивающие ноги. В перерывах между смехом слышится слово «позор».
- Э! Что с вами говорить. Вы, видно её не разглядели.
Смех под столом резко замолкает. Феликс Потапович, догадавшись, что нащупал слабое место противника, азартно восклицает:
- А пойдёмте-ка на неё ещё разок посмотрим!
Бледнеющее лицо Диогена Савельевича появляется на свет:
- Да ладно Вам. Это не столь уж и необходимо.
- Ну-ну. Не скромничайте! Идёмте. – Меломан хватает гостя за руку и тащит в коридор.
Сраный эстет Пётр Павлович несколько пьян. Потрясая складками жира, его грузная фигура приближается к двери соседа. При этом он противно икает и спотыкается.
Сегодня в обществе анонимных алкоголиков (Пётр Павлович никак не вспомнит, как же их звали) ему довелось дегустировать «Золотую осень». (Осенью там даже и не пахло, но этому факту эстет нисколько не огорчён, а даже наоборот, – на сердце неимоверно радостно оттого, что именно ему – Великому Гурману – выпала честь просветить этих джентльменов в фуфайках. И он им сказал: « А-а-а-а-а-а!», (он, конечно, хотел выдать что-то более умное, но в горле нестерпимо пекло и разъедало). На это справедливое замечание джентльмены ответили: « Мы, челаэк, тебя увжаем!»).
И вот, уважаемый народными массами, он останавливается под дверью и настойчиво тычет потным пальцем в кнопку звонка. В квартире раздаётся заливистый лай, но по своей старческой глухоте Пётр Павлович продолжает улыбаться и звонить.
Наконец дверь открывается. Пантелеймон, учуяв страшный запах дешёвого вина, с поджатым хвостом несётся прочь. Удивлённый Феликс Потапович, хромая, бежит за ним.
Гурман, однако, не смутившись, стаскивает заляпанный грязью плащ и начинает косолапое движение в сторону заветной кухни. Его «озолотившийся» желудок уже давно требует пищи.
Тут окосевший взгляд Петра Павловича падает на пол, и эстет в недоумении останавливается. На дорогом персидском ковре виднеются пятна крови.
- Феликс Потапыч! Шо это… ик… у вас… тут?
- А, это! – доносится из ванной голос меломана. - Это достопочтимый Диоген Савельевич… э… имел честь познакомиться с моим четвероногим другом!
- М-да… - Пётр Павлович продолжает следовать по кровавой дорожке. Наконец, он открывает дверь в кухню и его глазам предстаёт страшная картина: вся мебель измазана кровью, табуретки перевёрнуты, фарфор разбит. Но самое ужасное в том, что повсюду разбросаны осквернённые собачьими зубами кости.
Понимая, что такое расчленение не совместимо с жизнью, гурман падает на колени и начинает протяжно выть, оплакивая погибшего товарища. При этом немногочисленные волосы на его полысевшей голове нездорово шевелятся.
Пётр Павлович пребывает в сильнейшем шоке, а потому совершенно не замечает, что в дальнем углу кухни притаился Диоген Савельевич. Последний накрыл голову перебинтованными руками и тихонько подрагивает, исходя ледяным потом.
И так сидят они – каждый в своём горе.
Потирая руки, входит Феликс Потапович:
- Фу, как не эстетично! – Он по-хозяйски поскрипывает зубами о мундштук, поднимает табуретку, садится за стол и начинает пить чай из блюдечка.
В ванной, на пушистой подстилке умиротворённо посапывает Пантелеймон, – первый день семейной жизни удался.
09.06.2000
-----------------------------------------
Пропонуємо також вірши Романка
