СРАНЫЕ ЭСТЕТЫ
Сидит как-то один эстет в своём эстетичном кресле. Ну и, конечно, как истинный гурман, дегустирует какое-то крутое вино. А чтоб сие занятие выглядело ещё более эстетично, сраный эстет смокчет его через трубочку. Звуки при этом раздаются вовсе не эстетичные, но истинный гурман глух и поэтому они его не тревожат.
Зовут сего эстета Петром Павловичем. Он смотрит на себя в зеркале и блаженно улыбается. И непонятно, толи ему нравится лысое отражение, толи вино нынче вкусное, но лицо его так и светится от эстетического удовольствия.
За стеной, в соседней квартире лежит на тахте сраный эстет – Феликс Потапович. Он, в отличии от первого, расстройством слуха не страдает и посему, как истинный меломан, получает нефиговое эстетическое удовольствие от прослушивания классической музыки. Он весь в состоянии глубокого катарсиса и уже не замечает, как бархатные тапочки приятно согревают его худые бритые ноги. С нормами пожарной безопасности он, видимо не знаком, потому что на шёлковую простынь из длинного золотого мундштука то и дело осыпается пепел. Мундштук давно забился и не пропускает никакого дыма, но главная эстетическая фишка заключается в том, что бы противно скрежетать зубами о сей дорогой предмет.
Этажом ниже проживает третий сраный эстет – Диоген Савельевич. В данный момент он взобрался на тумбочку и, потрясая бородкой, громко декламирует стихи. По своей рассеянности он забыл закрыть дверь на балкон, поэтому весенний ветер раздувает полы его халата и эстет похож на оживший памятник Ильичу.
Меж гор, лежащих полукругом,
Пойдём туда, где ручеёк,
Виясь, бежит зелёным лугом
К реке сквозь липовый лесок…
Хотя все его окна выходят на дореволюционный сталелитейный завод, это не мешает разыгравшемуся воображению рисовать эстетически приемлемые картинки. Диоген смотрит в окно и видит горы, леса и ручейки. Не удержав равновесие, он падает на пыльный матрац и начинает с удовольствием барахтаться в сочной зелёной траве, ловя жменями зазевавшихся кузнечиков.
Вот так сидят они, лежат и кувыркаются. И всем хорошо.
Но вот в проигрывателе что-то щёлкает и Феликс Потапович, ворча, стаскивает с седой головы наушники, что бы пойти и переставить пластинку на другую сторону. Тут своим чутким натренированным ухом он слышит, что кто-то стучит в дверь. Сраный эстет идёт в прихожую и щёлкает замками. На пороге другой сраный эстет – сосед по лестничной площадке. Это Пётр Павлович. У него закончилось вино и он решил зайти в гости.
Эстеты обмениваются символическим рукопожатием и идут на кухню, дабы отведать душистого чаю. Но на полпути к блаженному напитку их останавливает отрывок из фуги Баха. Это третий сраный эстет – Диоген Савельевич звонит в эстетический звонок.
Снова мнутся потные ладони и звучат хвалебные речи: «Прекрасно выглядите-с…», «Мерси…», «Да Вы, батенька…», «Пардон…Что-с?», «Извольте отведать…», «Почту за честь…», «Сюда-с…».
Аккуратненько рассевшись по периметру кухни и поглядывая на раскочегаренный самовар, эстеты продолжают беседу томными голосами: «Извольте спросить…», «Почту за честь…», «Вчерась…», «Как же, как же. Я и сам…», «С Вашего позволения…Да будет вам известно…», «Пардон…Что-с?…Мерси».
Наконец чай разлит в китайский неглазурованный фарфор и из кухни начинают доноситься эстетические пыхтения и похрюкивания, дополняемые звоном серебряных ложечек.
Раскумаренный кипяточком Диоген Савельевич бормочет:
Тихо струится река серебристая
В царстве вечернем зелёной весны.
Солнце садится за горы лесистые,
Рог золотой выплывает луны…
Он снова глядит в окно и щурится от золотого сияния.
Пётр Павлович достаёт из кармана любимую трубочку и начинает усиленно всасывать горячий напиток. Трубочка не выдерживает такого халатного отношения, из-за чего громко скрипит и пердит.
Меломан Феликс Потапович кривится и давится чаем. Скромно откашлявшись в шёлковый носовой платочек, он, прищурившись, смотрит на Петра Павловича и громко стучит в чашке ложечкой. Гурман же по своей глухоте думает: «Ага, завидует! Нет у него такой трубочки! То-то же». И начинает ещё сильнее втягивать чай.
Феликс Потапович нервничает. Пердящая на все лады трубочка выводит его из себя. Он, дабы успокоиться, открывает золотой портсигар и трясущимися руками вставляет сигарету в мундштук. Всё так же злобно глядя на Петра Павловича, он хватает дымящееся приспособление зубами, от чего раздаётся такой противный скрип, что золотой месяц Диогена Савельевича с грохотом падает в дымящуюся трубу сталелитейного завода.
- О Боги! – восклицает тот и, покопавшись в памяти, изрекает:
Душно! Без счастья и воли
Ночь бесконечно длинна.
Буря бы грянула, что ли?
Чаша с краями полна!
И смотрит в свою чашку. После минуты ожидания, убедившись, что бури не будет, Великий Ритор встаёт и направляется в туалет. Стрёмные звуки пердения трубки и скрежета зубов преследуют его до тех пор, пока он не закрывает за собою дверь сортира. Взмахнув полами махрового халата, он водружает свой зад на белоснежный эстетический унитаз и, только теперь понимает смысл недавно произнесённого. Начинается буря.
В кухне продолжается какофония.
Наконец чай в чашке гурмана иссякает и он, нехотя, прячет трубочку в карман. После чего оглядывается по сторонам:
- А где же Диоген Савельевич?
- Узузузы ызы.
- Пардон, что-с?
Феликс Потапович вынимает изо рта мундштук и повторяет:
- Удалился в клозет.
- Мерси.
Не имея ничего общего с бурей в туалете, на улице поднимается ветер. В форточку врываются клочья заводского дыма. Сидящие на кухне сраные эстеты усиленно кашляют и чихают.
- Закройте форточку, Пётр Павлович!
- Извольте… кхе-кхе, что-с?
- Я говорю, закройте…а..а..а-пчхи! Форточку!
- Перестаньте ругаться!
- Да нет же! Форточку захлопните!
- Не смейте при мне так грубо выражаться! Я не потерплю-с…
- Я… кхе… прошу Вас избавить меня от этого…кхе… неэстетичного дыма!
Наконец, Пётр Павлович понимает, чего от него хотят, приподнимает своё грузное тело и на ощупь закрывает окно.
- Феликс Потапович, Вы что-нибудь видите?
- Никак нет-с. Пойдёмте в ванную умываться.
Сраные эстеты шаркают по коридору. В кухне оседает чёрный пепел.
Умру я скоро. Жалкое наследство,
О Родина! Оставлю я тебе.
Под гнётом роковым провёл я детство
И молодость – в мучительной борьбе.
Недолгая нас буря укрепляет,
Хоть ею мы мгновенно смущены,
Но долгая - навеки поселяет
В душе привычки робкой тишины.
Диоген Савельевич с грустным лицом дёргает за эстетическую цепочку и поток воды уносит в небытие страшную кучку. Эстет стоит и смотрит на это маленькое действо. Потом он идёт в ванную, дабы умыть осквернённые руки. На пороге он замирает, стоит несколько секунд с белым лицом, после чего срывается и бежит к выходу с криками «Караул! Африканская мафия!!!»
Пётр Павлович и Феликс Потапович переглядываются и понимают, что от дыма напрочь почернели. Качая головами и повторяя «Как не эстетично!» они начинают умываться.
В это время бегущий ритор спотыкается о коврик и, глотая куски каких-то стихов про Нигерию, растягивается на полу. Ужас сковывает его волю – он не может пошевелить ни ногой ни рукой и весь трясётся от приближающегося грохота тамтамов. Запах человеческого мяса разъедает его эстетские ноздри. Вот страшный толстый людоед хватает его за руку и трясёт в надежде оторвать и схавать, дабы утолить свой каннибальский голод. При этом он громогласно хохочет, после чего говорит:
- Ну же, Диоген Савельевич! Позвольте по старой дружбе вас поднять.
- К-куда, извольте-с?…На к-костёр?
- Зачем же так, мой дорогой друг? Костров не надо-с.
От мысли, что он будет съеден сырым, Диоген Савельевич уже не в силах сдерживать судорожные сокращения диафрагмы и потому опорожняет свой эстетский желудок прямо на персидском ковре. Недавно выпитый чай расползается противной лужицей.
Всю гурманскую натуру Петра Павловича от увиденной картины нефигово передёргивает и он в порыве брезгливости выпускает руку бедного Диогена. Последний, ощутив дуновение свободы, начинает неуклюже уползать.
- Куда же вы? – гурман пересиливает своё отвращение и переступает через блевотину. Перепуганный ритор продолжает судорожное движение.
«Нет, так я за ним весь день ходить буду. Надо что-то более гениальное, чем физическое вмешательство». Немного подумав, Пётр Павлович начинает тихонько шепелявить:
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог…»
Диоген Савельевич в недоумении останавливается и думает: «Откуда сей абориген знаком со столь высокой поэзией? Здесь что-то не то…» Теряясь в догадках он отмахивается от назойливых москитов и почёсывает вывихнутую руку.
Тут из ванной выходит чистый Феликс Потапович и, увидев злосчастное месиво на дорогом персидском ковре, начинает со страшной силой скрежетать зубами о мундштук. Сей ужасный звук возвращает Диогена Савельевича из джунглей в эстетскую квартиру. Он поднимается на ноги, отряхивает свой халат и виновато ковыряется в скудной бороде. Его блуждающий взгляд натыкается то на полупереваренную пищу, то на нездорово покрасневшее лицо меломана. Ритор тихонько бормочет какую-то поэзию. Потом, как будто что-то вспомнив, открывает входную дверь и, со словами: «Пардон… Совсем забыл…Увы, пора… Простите за неожиданный уход…Мерси…Спасибо за чай…», убегает вниз по лестнице.
Постояв немного в нерешительности и поняв, что теперь бремя чистки ковра падёт на него, сраный эстет Пётр Павлович протирает лысину платочком и говорит:
- Увы, и мне пора. Незамедлительно нужно наведаться в свой винный погреб, дабы посмотреть – не перебродило ли «Бургундское»?
После сей, по всей видимости, умной фразы эстет исчезает за дверью и только блик его лысины продолжает блуждать в налившихся кровью глазах Феликса Потаповича. Меломан бежит на кухню, хватает самовар и, разбив закопченное окно, швыряет его с десятого этажа. Самовар со свистом падает прямо в тигель, где пьяные сталевары варят сталь. Туда же летит пакет чая и весь фарфоровый сервиз.
Сталевары гасят пламя и идут жаловаться начальству на то, что снова «эти сраные эстеты» не дают спокойно заниматься таким нужным стране делом, как выплавка стали.
22.05.2000
------------------------------------------
Пропонуємо також вірши Романка
